Экономический рост: прыжок в новую реальность или топтание на месте?

Экономический рост: прыжок в новую реальность или топтание на месте?

Участники Дискуссионного клуба «Финансовой газеты» предложили свои рецепты увеличения отечественного ВВП.

Экономическая ситуация в России, несмотря на позитивные макроэкономические показатели – снижающуюся до 3% инфляцию, профицит федерального бюджета, рост мирового спроса на российские товары и услуги, особенно на госбумаги, рекорды фондового рынка, остается неопределенной. Это подтверждают практически все экспертные опросы предпринимательского сообщества. Руководители предприятий считают, что именно неопределенность и низкий потребительский спрос являются главными препятствиями на пути роста инвестиций. В свою очередь, эти барьеры невозможно убрать, не улучшив в целом деловой климат, а также не ускорив рост ВВП.

 

Однако в этом году экономический рост в нашей стране остается малозаметным. Если в прошлом году темпы увеличения ВВП, по данным Росстата, достигли 2,3%, то за 10 месяцев этого – только 1,1%. В окончательном итоге, по прогнозу Минэкономразвития, – 1,3%. Правда, в бюджет будущего года заложено 1,7% роста ВВП, а в 2021–2022 годах – 3,1–3,2%. Тем самым правительство выйдет на тренд реализации майского (от 2018 года) указа президента Владимира Путина об обеспечении темпов роста экономики выше среднемировых показателей. Однако далеко не все эксперты понимают, за счет каких мер будет обеспечен такой рывок.

Поэтому совместный поиск решений по ускорению роста продолжается. 20–22 ноября на ежегодном инвестиционном форуме ВТБ «Россия зовет!» тема ускорения экономики была одной из центральных, в том числе в выступлениях президента Владимира Путина, а также министров экономического блока.

26–28 ноября Финансовый университет при правительстве РФ проведет VI Международный форум «Рост или рецессия: к чему готовиться?» На этом представительном мероприятии также ожидается серьезная дискуссия об ускорении роста ВВП.

Стало известно, что прямую ответственность за обеспечение опережающих темпов роста экономики взял на себя министр экономического развития Максим Орешкин. Он предложил учредить в рамках Правительственной комиссии по экономическому развитию, которую возглавляет первый вице-премьер – министр финансов Антон Силуанов, подкомиссию по обеспечению экономического роста (подробнее см. стр. 2). Она займется внедрением структурных реформ, «критически необходимых» для вывода экономики России на высокие темпы увеличения ВВП.

Проблема ускорения российской экономики была тщательно про-анализирована и на очередном заседании Дискуссионного клуба «Финансовой газеты», проведенного 19 ноября при участии (включая предоставление площадки) Московского регионального отделения «Деловой России».

Приглашенные представители госструктур, экспертного и бизнес-сообществ выступили с рядом далеко идущих предложений (например, ликвидировать ряд отживших налоговых льгот), которые смогут радикально улучшить деловой климат и, соответственно, подстегнуть экономический рост. Эти меры могут вызвать неподдельный интерес в Правительстве РФ и Банке России.

Модератор заседания клуба:

Константин Смирнов, главный редактор «Финансовой газеты».

Спикеры Дискуссионного клуба «Финансовой газеты»:

Юрий Гончаров, генеральный директор «Финансовой газеты» и ГК «Результат»;

Вениамин Симонов, директор департамента аудита финансовых рынков и государственного долга Счетной палаты РФ;

Александр Разуваев, руководитель информационно-аналитического центра «Альпари»;

Олег Буклемишев, директор Центра исследования экономической политики экономического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова;

Владимир Гуревич, эксперт Российской академии народного хозяйства и государственной службы при президенте РФ;

Андрей Павлов, сопредседатель Московского регионального отделения «Деловой России», президент ГК Zenden.

Константин Смирнов:

– Как обеспечить ускоренный экономический рост – сейчас самая главная тема для обсуждения в нашей стране. Не случайно именно этот вопрос станет центральным для обсуждения на Международном финансовом форуме, который состоится на следующей неделе в Финансовом университете.

Как вы знаете, есть задача, поставленная президентом в прошлогоднем майском указе о вхождении в пятерку ведущих экономик мира. Для этого мы должны превзойти среднемировые темпы экономического роста – более 3% в год. Это минимум. Многие эксперты считают, что и 3,5% – это тоже мало. Отечественной экономике нужен рост, во-первых, больше 4–5%, во-вторых, другого качества, то есть с большим развитием несырьевых секторов. Об их развитии много говорят, но пока мы не видим прорывных успехов.

В этом году, как вы знаете, темпы роста очень низкие. Первый квартал показал 0,5%, второй – 0,9%, третий (предварительно) – 1,7%. По итогам года мы, может быть, выходим на 1,3%, как прогнозирует Минэкономразвития. А в будущем году бюджет сверстан, исходя из ожидаемого роста в 1,7%. Эти показатели, безусловно, крайне малы. В нашей дискуссии мы попытаемся выявить те барьеры, которые мешают экономическому росту, какие из них надо убрать и что для этого надо сделать в дальнейшем.

В связи с этим приветственное слово предоставляю генеральному директору «Финансовой газеты» и ГК «Результат» Юрию Александровичу Гончарову.

Юрий Гончаров:

– Экономический рост остается одним из самых острых вопросов, это подтверждают дискуссии на различных площадках. Не так давно, на прошлой неделе, бизнес-форум «Атланты», который собирался в Сколково, обозначил аналогичную проблему и провел ряд жестких и ярких дискуссий на своих полях.

Есть два полярных мнения. Одни считают, что у нас в самом ближайшем будущем (2020 и 2021 годы) будет активный экономический рост не менее 3%. Есть абсолютно противоположная точка зрения, что мы еле-еле держимся. Чуть-чуть еще – и можем свалиться в рецессию.

Мы будем рады на нашей площадке обсудить, услышать наших уважаемых участников, сделать все для того, чтобы действительно выяснить наиболее насущные тренды в нашей экономике, которые грядут в ближайшее время.

Константин Смирнов:

– Хотел бы упомянуть мнение нового директора-распорядителя МВФ Кристалины Георгиевой.

Месяц назад на осенней сессии МВФ и Всемирного банка она выразила обеспокоенность падением темпов роста в экономике в целом. И прежде всего в развитых странах. Она заявила, что рост в этом году снизится до самого низкого уровня с начала десятилетия и это грозит мировым кризисом. В Германии рецессия длится уже последние два квартала. Это свершившийся факт. И наши, и мировые перспективы она проиллюстрировала цитатой из Александра Сергеевича Пушкина: «Дохнул осенний хлад – дорога промерзает». Это об экономическом росте.

Передаю слово Александру Юрьевичу Разуваеву, руководителю информационно-аналитического центра «Альпари».

Александр Разуваев:

– Добрый день, дамы и господа! На самом деле, как было правильно сказано, экономический рост и богатство или доходы граждан – это не одно и то же.

Я чуть позже расскажу об этом.

На саммите БРИКС президент России сказал, что нам удалось избежать рецессии. Это действительно так. Вопрос в том, насколько это плюс или минус.

Есть хорошие моменты: российская экономика растет, несмотря на риски БРИКС, несмотря на американские торговые войны и несмотря на те санкции, которые против нас введены.

Что касается минусов. Мы растем темпами ниже мировых. Плюс есть еще один очень важный момент: мы были пятой экономикой мира, первые в Европе, 13-й год. То есть это до санкций. Естественно, это ВВП по паритету покупательской способности, что, наверное, справедливо, так мерят и Мировой банк, МВФ и так далее. Экономический рост у нас достигнут за счет экспорта, за счет увеличения госсектора, который сейчас 50–70%, и за счет того политического решения, которое было принято в конце 2014 года, когда был вал цен на нефть и санкции, то есть девальвация. Девальвация обесценила издержки компаний, сохранила маржу. Соответственно, в плюсе – бюджет, налоги и акционеры.

Но за санкции и за падение цен на нефть заплатили граждане. У нас реальные частные доходы упали тогда на 11%, а ВВП упал меньше чем на 3%. Вот и результат. Причем реальные частные доходы не растут. В том числе они не растут из-за той политики, которая проводится.

Если б у нас была ситуация 2001 года – огромный внешний долг и так далее, наверное, это было бы правильно. Но сейчас другая ситуация, международные резервы – 540 миллиардов долларов, отношение долга суверенного к ВВП очень низкое, необходимости в столь жестком бюджетном правиле нет.

Что мы имеем? У нас формально плавающий курс рубля, но на самом деле рубль у нас занижен из-за бюджетного правила. Соответственно, россияне (частично, конечно) отрезаны от качественных импортных товаров, от зарубежных поездок. Это не есть хорошо.

Кто выигрывает? Выигрывают, конечно, экспортеры. Любые. Не только «нефтянка», не только «Газпром», но и, к примеру, металлургия. Естественно, маржа сохраняется. Фондовый рынок это оценил. И, несмотря на санкции, индекс МосБиржи недавно взял индекс 3000 пунктов. Исторический максимум. Очень хорошие дивиденды. Только 70% этих дивидендов – опять-таки это казна и, соответственно, крупные собственники. Есть, конечно, и мелкие спекулянты. Действительно, число инвестиционных счетов растет, но все-таки пока фондовый рынок – это для нас экзотика, и он не так влияет на уверенность потребителей, как, например, в Соединенных Штатах.

Если посмотреть фундаментально на ситуацию. Почему все-таки российская экономика растет, скажем, так плохо? У нас на фоне слабого внутреннего спроса рентабельность бизнеса 5–6%. А кредитные ставки до сих пор 9–10% и выше. Да, ключевая ставка ЦБ снижается за счет снижения инфляции. Но если бы государство стимулировало внутренний спрос, то экономика росла бы намного быстрее. То есть нет необходимости дальше копить кубышку.

Я в свое время писал: если деньги, которые в рамках бюджетного правила шли не на покупку валюты, а пошли бы, например, на разовые выплаты пенсионерам, то тогда, наверное, было бы намного лучше. Совсем недавно господин Кудрин сказал, что в общем, чтобы победить бедность в России, нужно 200 миллиардов рублей в год. У нас ниже черты бедности – 20 миллионов. Получается, 10 тысяч рублей на брата в год. Я думаю, что с помощью такой суммы бедность вряд ли реальна.

Можно найти намного большие суммы. Например, ожидается, что профицит российского бюджета в ближайшие 3 года – это 13 триллионов, а профицит в этом году уже около 3 триллионов. При этом надо понимать, что это деньги не с неба. Это деньги, которые взяты у акционеров. Того же «Газпрома», компании «Роснефть», то есть сырьевиков. Можно было бы в конце концов выплатить эти деньги акционерам, а держатели бумаг и бюджет получили бы эти деньги.

Действительно, в следующем году, скорее всего, будет лучше. Во-первых, все-таки мировая экономика будет расти быстрее. Плюс стартуют проекты, о которых говорили последние лет пять: «Северный поток – 2», «Турецкий поток», «Сила Сибири». Позиции России на мировом рынке становятся лучше. Хотя современный мир циничен. Корейцы построили для «Газпрома» прекрасный газовый танкер «Маршал Василевский». Сейчас «Газпром» сдал его в аренду американцам, и он будет возить американский газ в Европу. Санкции санкциями, а бакшиш – это бакшиш.

Но при всем этом позитиве только более мягкая финансовая политика государства может положительно сказаться на доходах граждан, потому что пока до граждан деньги просто не доходят. Как я уже сказал, в выигрыше казна и дивиденды. Причем у нас в большинстве частных компаний есть свои основные акционеры, которые получают основную долю.

Если мы возьмем тот же «Лукойл», один Алекперов (без Федуна, без Кукуры) – это 28%. Как говорил министр финансов в ельцинское время господин Лившиц, «делиться надо». В известном казацком анекдоте казак решил научить лошадь голодать. Почти научил. Но она неожиданно сдохла. Без изменений данной политики у нас будут очень хорошие индикаторы: инфляция ниже, ВВП будет расти. Но до граждан это просто не будет доходить. Все будет делиться между казной и акционерами компании. А мы все-таки не в Америке, у нас не каждая домохозяйка имеет акции.

Константин Смирнов:

– Спасибо, Александр Юрьевич. Хочу сделать маленькую ремарку: когда вы сказали, что в 2013 году мы уже были пятыми по размеру ВВП, я подумал: вы вспомнили 1913 год. Но самое интересное в том, что и тогда Российская империя занимала пятое место в мире по объему ВВП.

Александр Разуваев:

– За 100 лет ничего не изменилось.

Константин Смирнов:

– Передаю слово следующему оратору – эксперту Российской академии народного хозяйства и государственной службы Владимиру Гуревичу.

Владимир Гуревич:

– Почему мы медленно растем? Уже 2–3 года мы говорим об этом с похвальной частотой. Это постоянная тема всех конференций, форумов. Но если мы обратимся к чуть более раннему периоду, то вспомним, что темпы роста стали падать со второй половины 2012 года. При таких высоких ценах на нефть, которых никогда не было (я имею в виду не пики, а среднерядовые), при отсутствии санкций и так далее. И они уверенно стали падать уже в 2013 году, а то, что происходило во второй половине 2014-го, это подтолкнуло, скажем так, к процессу затухания российской экономики, который начался гораздо раньше. Поэтому на самом деле корни надо искать именно там.

Когда сейчас говорят «Что делать с экономикой?», все первым делом обращают внимание на то, что государство «зажимает деньги», набивает кубышку. Бюджет сверхконсервативный. Это действительно так. Оно еще почему-то собирает (непонятно зачем) налоги, когда денег и так много. Поднятие НДС вообще было удивительным шагом, хотя, насколько я понимаю, это не была инициатива Минфина.

Государство понять можно. Оно складирует, потому что не понимает, с чем ему придется столкнуться даже в ближайшие год, два, три. Оно уже нарвалось на санкции, на супернизкую цену на нефть, а тут еще маячат торговые конфликты между двумя гигантами, которые, естественно, могут ударить по нам.

Но это складирование в подушку не убережет нас от серьезного кризиса. Если вспомнить, как это происходило в 2008 году, когда Алексей Кудрин говорил, что мы тихая гавань, и через 2–3 месяца началось: вся банковская система за 3–4 месяца стала проблемой системного кризиса и каскадных банкротств. С большим трудом это удалось преодолеть. Поэтому это не панацея, но понятная мера.

На самом деле даже такая сверхконсервативная бюджетная политика не объясняет замедления просто потому, что в экономике за пределами бюджетной системы и Фонда национального достояния находится очень много денег. У нас огромный профицит денег. В банковской системе очень высокий профицит ликвидности.

И дело не в том, что ставки еще высокие, которые раньше были гораздо выше. Если вспомнить, какие были ставки в первой половине 2000-х, сколько стоили кредиты тогда, но при этом росла экономика, то у вас возникнет вопрос: «Дело только в ставках?» Конечно, отчасти и в них. Но далеко не в этом дело, а в том, что банки, сидя на деньгах (конечно, разные банки и на разных деньгах), боятся давать кредиты, а предприятия, как правило, боятся их брать. Исключение, если это крупная государственная компания, у которой есть заказ от государства. Или крупные государственные банки, у которых тоже есть заказ от государства. Тогда проекты целенаправленно финансируются в огромных объемах.

Мы должны задать себе вопрос: «Почему банки с таким количеством денег не дают их в экономику?» Денег мало? Нет. Ставки очень высокие? Нет, они ниже, чем были 3–4 года назад. Это очень высокий уровень неопределенности в экономике, большие страхи, низкое качество проектов, под которые просят деньги (и это известная проблема банков). Они все говорят: «Вы что нам принесли? Это же вообще не работает». К сожалению, работа над проектом со стороны нашей компании – это одно из самых слабых мест. Под такие проекты нигде в мире ничего не дадут. И это те обстоятельства, которыми занимается, в частности, Борис Титов.

Страхи, опасения… Непонятно, где здесь борьба с коррупцией, где борьба коррупционеров между собой. И в таких условиях даже не надо спрашивать, почему национальные проекты так плохо финансируются. Деньги-то под них есть. И выделено немало. Но их региональные чиновники не очень-то хотят брать. Такое ощущение, будто они все боятся брать эти деньги сегодня, потому что над нацпроектами идет существенный контроль. Они не понимают, что произойдет с ними, если они возьмут эти деньги. Вот это ощущение очень сильно, на мой взгляд, довлеет над всем экономическим климатом.

Без изменений этого климата никакого нормального естественного экономического роста в рыночных условиях происходить не может.

Единственный понятный способ, как повысить темпы роста, – это крупные инфраструктурные проекты, которые сейчас у нас стоят в очереди один за другим. Понятно, что временно это может дать какие-то проценты роста, но при совершенно очевидных дефектах.

Во-первых, большинство этих проектов, как видно даже невооруженным глазом, построены абсолютно на песке, в основном на мощном лоббировании. Их реализация во многом будет связана даже не с воровством, а просто с неэффективной тратой огромных денег.

Во-вторых, у всех этих проектов есть одна черта: как только заканчиваются деньги, весь рост останавливается. Он не естественен. Он не происходит из движения экономики, из желания предпринимателей и инвесторов вкладывать деньги.

Со стороны государства должны быть предприняты такие сигналы, которые будут в состоянии убедить бизнес-сообщество, что это не пустые разговоры, а реальное изменение ситуации. Слов на эту тему сказано миллион, но никто в них не верит. И практика подтверждает, что, к сожалению, это так.

Не хочу сказать, что нам не нужно развивать инфраструктуру. Есть 1–2 положительных примера. Буквально на днях одобрено строительство моста в Якутске. Этот проект давно обсуждался. Он вполне понятен экономически, не супердорогой. Абсолютно оправданный проект с точки зрения социальной и с точки зрения, возможно, экономической.

То есть на самом деле проекты, в которых нуждаемся и которые могут быть профинансированы, они есть.

Без изменения настроения рынка какое-либо движение начинаться не может.

Мы оставляем в стороне все, что происходит по внешнему периметру, где тоже все замерли. Германия уже в минус ушла, Япония четверть века не растет, Великобритания стоит перед последствиями брексита. А президент Трамп требует от ФРС отрицательных ставок. Налицо неопределенность и оцепенение, которые сейчас поразили многие экономики и инвесторов. Крупные компании (например, американские) аккумулировали почти триллион долларов на счетах за последние год-два и никак их не тратят просто потому, что не понимают. Это немножко похоже на нашу ситуацию: деньги-то есть внутри, только все боятся их куда-то вложить.

Андрей Павлов:

– На сегодняшний момент в российской экономике всего 17 тысяч средних предприятий. На 17 миллионов квадратных километров нашей великой страны. Вдумайтесь, крупных предприятий у нас больше, чем средних (30 тысяч), малых – 250 тысяч, микробизнеса вообще огромное количество (5 миллионов).

Подъем НДС привел к сокращению малого и среднего бизнеса и ведет к росту микробизнеса. Народ уходит массово именно туда. Принятие закона о самозанятых также в пользу этой тенденции. Это огромный удар по рынку занятости и по крупным и средним компаниям.

Самая большая проблема – излишняя вариативность Налогового кодекса. Только в России можно заниматься одним и тем же видом бизнеса на шести налоговых режимах.

На режиме ЕНВД работает 2 миллиона компаний. В 2018 году ЕНВД принес в местные бюджеты 63 миллиарда рублей. Это абсолютный ноль. При этом режим ЕНВД уничтожил массу производств и вывел людей в сектор торговли.

По последним данным ФНС, это 0,8% от выручки компаний, которую мы теперь видим благодаря онлайн-кассам. Режим УСН 6% – это единственный налоговый режим, который хоть как-то кормит муниципальные и региональные бюджеты.

Все сборы меньше 500 миллиардов рублей. Разница в налогах после повышения НДС с особыми режимами слишком велика. Тоже и с самозанятыми. С наемными работниками со 100 рублей вы платите 13% и еще в соцфонды 30%. Да еще и администрируете эти налоги за сотрудников. Самозанятых от этой головной боли избавляют. Разница с 4% – более 10 раз.

Теперь размышляют, чтобы самозанятые не перебегали между регионами. Мы сами породили проблему в экономике. Теперь ФНС будет решать эту проблему жесткими методами. Снова пострадают предприниматели, хотя эту лазейку открыло государство.

А ведь многие просто не могут перейти на обычный режим налогообложения. В Казахстане НДС – 12%, в Китае ставку НДС опустили. Мы снова идем уникальным революционным путем. В ситуации, когда надо выводить бизнес из тени, мы поднимаем НДС!

Чтобы добиться роста экономики 3% и более, хватит и полгода. Достаточно закрыть из шести налоговых режимов четыре. Оставить обычную систему налогообложения и УСН на доходы. Мы с ходу упрощаем администрирование бизнеса, обеляем персонал, ведь на УСН из 6% идут в социальные фонды 3%.

Все эти режимы созданы не для производителей. Мы долгие годы развиваем ритейл и услуги. Основная масса предприятий сосредоточена в сфере услуг и ритейле, а также в сопутствующих секторах.

Прекрасно известно, сколько собирается НДФЛ в стране – 3,4 триллиона рублей. Если оттуда вычесть НФДЛ на дивиденды, останется чуть меньше 3 триллионов. Получается, что только с 20 триллионов рублей платится налог. Но реальные доходы больше 40 триллионов. Где же половина НДФЛ? Самая богатая часть населения вообще не платят НДФЛ. ЕНВД, УСН, патенты заменяют не только соцвзносы, но и НДФЛ. Все граждане должны сдавать декларацию о доходах. Разделить личные деньги ИП и деньги бизнеса. Пора платить.

Еще важный момент. Как мы хотим, чтобы экономика росла, если мы целые сектора бесплатно отдаем иностранцам? Огромная проблема в трансграничной торговле. Совершенно недавно я докладывал об этом министрам промышленности и экономического развития Денису Мантурову и Максиму Орешкину, а также главе ФНС Михаилу Мишустину.

Берем рынок fashion-ритейла. Это 2,5 триллиона рублей. 10% легального рынка приедет в Россию без таможенных платежей и без НДС. Порог беспошлинного ввоза 500 долларов – это 99% посылок. Граждане жизнерадостно заказывают на 750–800 миллиардов рублей в год. Эти деньги из России утекли, минуя каналы российского бизнеса, ритейл, производственный сектор. В Китай ничего нельзя ввезти бесплатно. В ЕС тоже. Да, хотят снизить порог до 200 долларов, но это мало что даст.

Мы просто на ровном месте уничтожаем десятки тысяч своих предпринимателей, бесплатно отдаем рынок азиатским и европейским компаниям. И в это время рассуждаем об экономическом росте. Мы просто предаем свой бизнес. Производство сдали в 1990-х годах, а сейчас еще и ритейл отдадим. В глобализации России места нет.

Если раньше иностранным производителям нужен был в России партнер, то теперь он не нужен. Или бесплатно будет поставлять через интернет, или работать через маркетплейс. Сейчас Alibaba собирается открыть бондовые склады в России. После этого можно сразу похоронить ритейл.

Или еще один способ увеличения экономического роста. В реально развитых экономиках – Италии, Германии, Франции нет МРОТ, а есть минимальная стоимость рабочего часа.

Как только в России мы перейдем с МРОТ на минимальную оплату рабочего часа, производительность труда сразу повысится на несколько процентов.

Реальные шаги, которые помогут быстро ускорить рост ВВП, – реформа налогообложения, ограничение трансграничной торговли, смещение льгот в реальный сектор.

Олег Буклемишев:

– Экономика описывается или в терминах спроса, или в терминах предложения. Посмотрим, что сейчас российская экономика предлагает.

Мы проели демографический дивиденд. Количество трудоспособных кадров в нашей экономике продолжает сокращаться. И пока мы не восстановим их примерно к 2030 году, у нас увеличение трудовых ресурсов не предвидится.

То же самое можно говорить и о капитале. Действительно, загрузка мощностей находится сейчас на рекордном уровне – порядка 65%, по данным Росстата. Есть споры об оставшихся 35% мощностей. Конкурентоспособны ли они и так ли уж нужно их открывать. Тем более в отсутствие инвестиций. Ведь инвестиции – это то, что увеличивает мощности, делает их более современными и повышает эффективность соединения труда и капитала.

Несмотря на все победные реляции о повышении инвестиций, их статистический рост, мы все равно не достигли даже уровня 2012 года. То есть, чтобы нарастить предложение, у нас ресурсов, грубо говоря, нет.

Можно говорить о гастарбайтерах, можно говорить о взрывных государственных инвестициях, но пока это не слишком убедительно.

Давайте посмотрим со стороны спроса.

Есть спрос потребительский, внешний спрос, есть инвестиционный, есть спрос со стороны государства.

Лучше всего потребительский спрос характеризует продажа автомобилей в Российской Федерации. Это третий рынок в России. Это наиболее статусный товар длительного пользования.

Сейчас мы продаем 150 тысяч автомобилей в месяц. Еще пять лет назад – 220–235 тысяч. До кризиса цифра достигала 300 тысяч. То есть падение почти в 2 раза к пиковым значениям докризисного времени.

И потребление наращивать не на чем, так как шесть лет подряд реальные доходы населения падают.

Экономический рост может зависеть только от спроса самого широкого спектра – роста числа людей, которые могут себе позволить больше потреблять. И это главное ограничение экономического роста. Если мы не стимулируем спрос, то ситуация не изменится. Это проблема не производства, а скорее распределения. И что тут делать, мне не слишком понятно.

Немного о внешнем спросе. Нефть. Мы долго экономику отвязывали от нефти и наконец отвязали. Цена на нефть идет вверх – экономике все равно. Идет вниз – экономике чуть плохо, но в целом тоже все равно.

Говоря о государственном спросе, не могу не сказать о нацпроектах.

350 триллионов рублей российский ВВП составит за 3 года. 25 триллионов – нацпроекты. С такими цифрами не будет никакого роста. Тем более что от этой цифры инвестиции составляют чуть меньше половины. Совершенно не удивлен, что все это медленно тратится. Всасывание этих денег в экономику будет долгим.

Возьмем расхваленный проект строительства моста через Лену на 80 миллиардов рублей. Но 100 миллиардов – это сумма, которую бюджет зарабатывает за счет процентов на остатках счетов Федерального казначейства. Началось это с системы Алексея Кудрина, который ее сформировал, и сейчас она достигла полного абсурда. Бюджет кладет деньги в государственные банки, они покупают государственные облигации, затем кредитуют государственные компании. Внутри этого контура постоянно что-то крутится, но не происходит ничего позитивного, да и не может происходить.

У меня есть образ инвестиционного проекта как верблюда. Верблюды бывают одногорбые и двугорбые. Те инвестпроекты, которые сейчас запускает наше государство, – это одногорбые верблюды. Пока деньги вкладывают – все растет, остановили – все встало. Объект остался, но никакой пользы экономике не приносит.

Иное дело проекты типа моста через Лену, который резко повысит социальную и экономическую эффективность конкретного региона. Чем больше будет таких «двугорбых» проектов, тем больше шансов разогнать экономику.

Главная надежда на повтор ситуации 1998–1999 годов. Тогда был крах бизнеса, крах финансовой системы. Но Международный валютный фонд впервые ошибся в прогнозах на 10%. Прогноз на 1999 год – падение на 6%, а вышел рост. И этот рост сохранялся 10 лет. Затем что-то сломалось в российской экономике.

Увы, но сейчас наша экономика вступила во второе потерянное десятилетие. Мы уступили мировым темпам роста порядка 20 процентных пунктов, то есть в мировом масштабе наша экономика сократилась на 1/5 часть.

Найти бы тот оптимизм, который поднял российскую экономику в 1999 году. На самом деле ведь ее поднял именно оптимизм. Люди увидели, что есть рынки, что импорт ушел, есть светлый горизонт, а Примаков и Маслюков не стали вмешиваться в экономическую действительность.

Вениамин Симонов:

– Недавно в некоей западной статье касательно определения KPI я наткнулся на утверждение: главное здесь – оценка вовлеченности в процесс. Мне кажется, когда мы говорим о росте (есть или нет), его темпах (много или мало) и связанных с этим проблемах (выше или ниже мировых), мы позиционируемся именно в этой системе координат. Мне кажется, вопрос этот если не философский, то по крайней мере телеологический. Рост есть или нет – зачем? Темпы много или мало – для чего? В последнее время создается впечатление, что мы работаем очень инклюзивно, ровно в соответствии с международным подходом к KPI, весьма технично производим различные расчеты, но конечная цель всего процесса никого не интересует. Даже исполнение бюджета оценивается не по достигнутым хозяйственным результатам, а по расходованию средств: деньги со счета Казначейства ушли – бюджет исполнен.

Мы уверенно говорим о необходимости разных реформ, в том числе структурных, не давая им никакого определения. Это еще один наш недостаток. Более того, мы их проводим. Для примера возьмем одну из самых «шкурных» сфер, которая касается всех, – здравоохранение. Мы в течение ряда лет его активно оптимизировали и дооптимизировались до того, что первичное звено самоликвидировалось, а до высокотехнологичных центров люди из глубинки часто просто не успевают добраться на перекладных. Вопрос: «Что и зачем было сделано?»

Или образование, систему «бакалавр – магистр». В нулевых годах эта тема остро обсуждалась, сторонников у системы было немного. Даже Счетная палата в 2005 году своим аудитом эффективности включилась в дискуссию на стороне ее оппонентов. Нас тогда интересовал основной вопрос: «Зачем?» А доводов «в пользу» мы как-то не находили. Тем не менее в 2007 году был принят закон, в соответствии с которым я, например, у себя на кафедре не смог уместить в новую «расчасовку» на шесть лет тот материал, который мы ранее успевали давать за пять. А теперь тот вопрос, которым мы задавались 15 лет назад, задал президент: «Зачем все это было?»

Но оставим ламентации и вер-немся к реформам, в которых, помимо целеполагания, важно еще содержание.

О необходимости структурных реформ не говорит только ленивый. Но еще в 2008 году было сказано, что начавшийся тогда кризис – это не финансовые и даже не циклические турбуленции. Это системный кризис, кризис экономической модели, основанной на перекредитовании и «дешевых деньгах». Это кризис, который втянул в долговую спираль уже и развитые страны. Вслед за развивающимися и emerging markets. По расчетам МВФ, долг компаний, которые не способны его обслуживать из доходов, приближается к 19 триллионам долларов. Это порядка 40% суммарного корпоративного долга 8 ведущих экономик мира. Госдолг США составляет порядка 22 триллионов долларов.

И именно эта система требует реформирования, именно отсюда начинаются структурные реформы.

Однако об этом у нас не говорит никто. В зарубежной литературе поток информации на эту тему уже формируется, а мы продолжаем от души стимулировать кредитную активность. Вплоть до принудительных мер, включая отрицательные ставки, о которых начали поговаривать.

Представляется, что нужно начать с главного: прекратить бессодержательные разговоры относительно реформ, в том числе структурных. А бессодержательными они будут оставаться, пока не будут даны содержательные дефиниции всем понятиям и процессам, которые мы пытаемся внедрить в экономику. Прекратить процесс ради процесса, оцениваемый «степенью вовлеченности». Да, структурные реформы необходимы, но главное – определить структуру, которая должна быть изменена, и структуру, которая в результате должна возникнуть.

Нужно попытаться определить конечную цель движения. И это явно не процесс, не рост, взятый сам по себе, а скорее социальные интересы и последствия: кто должен быть конечным бенефициаром процесса.

Далее (это уже в-третьих) определить: что стимулировать для достижения этой цели. Пусть даже с помощью кредитной политики и бюджетных средств. Необходимо определить базовые отрасли, на которых должны быть сосредоточены и внимание, и финансы, и рыночные стимулы.

Пока что наиболее эффективно стимулировать получается разве что государственный оборонный заказ. По направлениям, определенным президентом как национально значимые, пока что наблюдается только «вовлеченность». Любимый ответ на все вопросы: «мы подготовили законопроект» и в лучшем случае «начато финансирование», но никто не говорит, какие ожидаемые экономический и социальный эффекты от этой активности должны получиться в цифрах. А покуда развивается «вовлеченность», например, в сфере МСП, число занятых здесь с января 2018 года по октябрь текущего сократилось на 550 тысяч человек, число средних предприятий с 20 тысяч на август 2016 года упало до 17 тысяч в октябре текущего.

Наконец, нужно определиться с институтами, осуществляющими стимулирование роста. С теми институтами, на которые государство имеет возможность и вправе оказывать экономическое влияние (личностные отношения оставим за скобками).

Пока что из них наиболее действенным механизмом транзита средств в целях развития является бюджет. У нас не сформирован окончательно такой важный во всем мире стимулирующий институт, влияющий на экономический рост, как институт развития. Определенный замах есть. Например, ВЭБ.РФ, как записано в законе, – «государственная корпорация развития» (по большому счету – институт), на которую возложена «координация деятельности институтов развития». Но где перечень институтов развития, координация деятельности которых возложена на ВЭБ? Где определение их целей и задач?

Вроде как ухватили тему, а разработать до конца не успели за отсутствием времени, желания и сил. Однако функции институтов развития по старому лекалу нулевых годов все время пытаются возложить на коммерческие банки. Но банки – исключительно транзитный механизм, осуществляющий мобилизацию временно свободных средств и их размещение в целях извлечения прибыли, а не для целей развития.

Да, в банках сейчас порядка 48 триллионов рублей привлеченных средств. Но вот председатель одного из крупнейших российских банков недавно заявил, что есть серьезные сложности с их размещением: кредитовать некого. Беда банковского сектора – отсутствие первоклассных заемщиков. Кстати сказать, в этом контексте говорить об отрицательной ставке просто неразумно – она вызовет коллапс вместо стимулирующего эффекта. Напомню, из названной суммы порядка 23 триллионов рублей – вклады физлиц, и если вдруг кто-то стимулирует их отток из банков, никому не покажется мало.

Ну и история с физлицами: пока что мы уверенно минимизируем такой важный институт, обеспечивающий экономический рост, как платежеспособный потребительский спрос. Я не хочу произносить слова «проблема бедности». Однако низкий уровень оплаты труда при нарастании числа и объема платных услуг и общем нерегулируемом росте цен создает для потребительского рынка весьма негативный фон. А недостижение целей импортозамещения приводит к тому, что и без того весьма ограниченные средства потребителей в определенной части уходят в пользу зарубежных производителей.

Конечно, есть 23 триллиона во вкладах. Это существенный и уже мобилизованный инвестиционный потенциал. Но не забудем о 17 триллионах рублей задолженности физических лиц, из которой 756,5 миллиарда рублей – просроченная. И это тоже существенный ограничитель потребительского спроса.

Если нам удастся подойти к решению для начала хотя бы этих пяти задач, тогда мы имеем шанс получить осмысленный экономический рост. Если мы от них продолжим абстрагироваться – вовлеченность я гарантирую, но о результатах умолчу.

Комментарий
Чтобы оставить комментарий необходимо авторизироваться